Он рассмеялся, и хотя смех этот был безрадостным, лицо его на долю секунды преобразилось, став лицом того самого Луиса, которого она знала. Ее пульс участился. Желание отдаться переполнило ее, когда он, опустившись на кровать, склонился над ней, отводя волосы с ее груди. Глаза его горели огнем дикой страсти.

— К такому редкому лакомству привыкнуть нетрудно, — пробормотал он, касаясь ее губ. — Но я претендую лишь на то, что могу получить.

«Редкому лакомству». Эти слова еще звучали в сознании Шонтэль, когда губы Луиса соединились с ее губами в долгом, жадном поцелуе, утоляя голод, длившийся два пустых, мучительных года. Останься он а с ним, возможно, все было бы по-другому. Глупая гордость… Если бы она ему объяснила все, ведь и он мог откровенно рассказать ей о помолвке. Между ними не стояла бы ложь.

Она провела рукой по его волосам, наслаждаясь тем, что вновь чувствует их. Ощущение того, что он принадлежал ей, переполнило ее. Этот мужчина принадлежал ей. Он должен принадлежать ей. Он был единственным. И его чувства к ней были такими же. Обоюдное, страстное желание.

Внезапно он схватил ее за руки и прижал их к подушке, а затем нагнулся над ней, как будто говоря: «Это моя ночь, Шонтэль». Она заглянула ему в глаза. «И я диктую правила».

Он ласкал ее губы, как будто подтверждая эти мысли долгим, страстным поцелуем, провел губами по шее, на мгновение застыл, услышав бешеный стук ее сердца, скользнул ниже, к теплой груди, лаская ртом затвердевшие соски. Стоны срывались с губ Шонтэль. Она уже не думала ни о чем, лишь бы он не остановился. Его пальцы касались ее, опускаясь все ниже, и в конце концов оказались там, где она желала его всего сильнее.

Луис был великолепен. Она чувствовала, как его язык скользит по ее влажной коже, как он овладевает ею и каждый ее нерв напрягается от ожидания. Она хотела этого. Желала все больше и больше. Мускулы ее трепетали. Страсть вырывалась из ее груди протяжным, жарким дыханием. Он сводил ее с ума. Она хотела, чтобы он вошел в нее. Хотела оказаться на вершине наслаждения.